В январе уроженке Ленинграда Майе Алексеевне Горт торжественно вручили знак и удостоверение, подтверждающие статус «Житель блокадного Ленинграда». Награда нашла героиню 27 января, что символично, так как именно в этот день, 82 года назад, Северную Пальмиру освободили из тисков фашистской осады.

Без имени, без детства

… Она не помнит материнских объятий, лишь теплые заботливые руки медсестры в больнице, где маленькая Майя провела первые пять лет своей жизни. В памяти не сохранились даже незначительные детали жизни в осаждённом Ленинграде. Только больничные палаты и бесчисленные детдома, по которым мытарствовали эвакуированные из города-героя дети, потерявшие там родителей. Остались только слабые отголоски, нашедшие отражение в привычках. Майя Алексеевна Горт в детстве любила жевать хлеб и испытывает странную тягу к нему до сих пор. А в первые годы жизни желудок, кроме краюшки хлебной булки, не принимал ничего.

Когда девочку доставили в глубокий тыл, при ней была лишь справка о том, что она эвакуирована из Ленинграда. В графах «фамилия», «имя», «отчество», «дата рождения», «сведения о родителях» стояли холодные чернильные прочерки. Имя ей дал персонал больницы, а возраст определили с помощью антропометрического осмотра и так же подарили новый день рождения.

— Одно из первых моих воспоминаний — я сижу на холодном столе в смотровой больницы, рядом суетится медсестра в белом халате, — рассказывает Майя Алексеевна. — Помню, что рядом стояла банка с йодом, и я её нечаянно разлила. Ну, всё, думаю, сейчас будут ругать. А медсестра подошла, обняла крепко-крепко и куда-то понесла. Ещё помню, что мы все были одеты в жёлтенькие байковые платья, мягкие такие, как фланелевые. А потом нас куда-то увезли из больницы. На новом месте желтые платья сняли и одели в одинаковые чёрные. Как будто к смерти готовили…

Уже потом Майя узнала, что сначала её и ещё много ленинградских ребятишек привезли в Казахстан. После лечения в больнице их отправили на Алтай, где массово открывались детские дома для таких же осиротевших и обездоленных детей. Взрослые рассказывали, что из примерно пятисот мальчиков и девочек, доставленных в детдома Алтайского края из Казахстана, выжило всего около половины. Остальные так и не смогли восстановиться. Смерть настигала их спустя какое-то время, когда ужасы фашистской осады, казалось бы, остались далеко позади: это были последствия необратимых изменений в изнуренных голодом хрупких детских организмах.

Сладкий вкус хлеба

— Нас часто куда-то перевозили, — вспоминает блокадница. — Придут взрослые люди, оденут, посадят в сани на солому, укроют большим овчинным тулупом — и всё едешь, и едешь… Ещё помню, что всегда на дух не переносила молоко, как будто ни разу в жизни его не пила, даже материнского. Вместо него просила кусочек хлеба и жевала его. Больше в меня ничего не лезло. В детдомах сажусь вместе со всеми за стол, пытаюсь есть обычные блюда — супы и каши, а меня рвёт. Повариха даст мне кусок хлеба — и вот я жую его потихонечку… Худющая была как тростинка. Странно, но я до сих пор хлеб люблю. Просто так, без масла и колбасы. Столько лет уже прошло, и не живем мы  в нужде — но если мужу иногда доведется чёрствую корочку выбросить, у меня сердце кровью обливается.

В одном из детских домов работница столовой, которую, как и Майю, эвакуировали из блокадного Ленинграда, выдвинула версию — почему девочка оказалась без документов, без единой записи в метрике. Она рассказала, что матери часто не справлялись с царящим голодом, выносили детей на улицу и оставляли. А иногда даже просто выбрасывали малышей в окно, сойдя с ума от отчаяния. По улицам в те годы ходили специальные патрули и забирали выживших детей.

— Та повариха говорила мне, что я, наверное, как раз из таких выброшенок, — рассказывает Майя Алексеевна. — И постоянно сердилась на то, что я отказываюсь от еды. Выклянчу кусок хлеба, а она причитает: «Что ж ты, Майя, не жрёшь ничего». Эта женщина постоянно за мной приглядывала, ну а я всюду за ней ходила, как привязанная.

Мытарства Майи закончились в одном из сиротских приютов Барнаула. В какой-то момент сил кочевать по детдомам уже не осталось. И семнадцатилетняя девушка добровольно отказалась от опеки государства. Собрала свой нехитрый скарб и ушла, в чём была одета.

— Первым делом пошла искать работу, потому что при заводах и фабриках обычно были общежития, — рассказывает блокадница. — Обила пороги, где только можно, а меня не берут. Кому я нужна — худющая девчонка без образования. Чудом нашла одну добрую бабушку, которая решила приютить меня у себя в квартире, и она мне посоветовала наутро пойти в церковь — там, мол, и комнату предоставят. «Петь умеешь?» — спрашивает. Ну, а мы с девчонками постоянно пели вечерами, все популярные тогда песни наизусть знали.

«Настрадалась ты, доченька…»

Но в церковь Майя не пошла, по совету другой постоялицы на следующий день отправилась прямиком в прокуратуру Барнаула в надежде, что там как-то помогут сироте.

— Помню, пришла к прокурору, а в коридоре огромная очередь, —  вспоминает Майя Горт. — Пока до меня дошло, уже вечерело, прокурор выходит и начинает дверь в кабинет закрывать ключом. Я боевая всегда была, подскочила и рвусь к нему в кабинет. Он мне строго так говорит: «Девушка, рабочий день закончился». Говорю ему в ответ: «Так что мне делать-то? Ленинградская я, из детдома ушла, жить негде, на работу не берут». Он молча на меня посмотрел, потом подошел, обнял и говорит: «Ленинградская, говоришь? Настрадалась ты, доченька…». А я вижу, что у него руки в рукаве пиджака нет. Потом узнала, что он её на фронте потерял.

Дело не кончилось банальным сочувствием. Прокурор, Михаил Николаевич Параскун, завел её в кабинет, проверил документы, подтверждающие факт эвакуации из блокадной Северной столицы, и решительно сел за телефон.

— Посадил он меня на стул и спрашивает, куда хочу пойти работать, — вспоминает блокадница. — Я говорю, куда угодно, лишь бы общежитие было. Вот он и давай звонить во все конторы, где я была. Дозвонится и кричит: «Вы что делаете? Девчонка — сирота, блокадница, куда ей идти, на панель, что ли?». Помню, сижу и думаю: а что это значит, на панель? И почему там плохо — не платят, что ли? Это сейчас у нас молодежь не по годам развитая.

Мигом для Майи нашлись и работа, и общежитие. От прокурора она пошла на Барнаульский хлопчатобумажный комбинат, где уже была днем ранее и где ей дали от ворот поворот.

Найдя работу, Майя задумалась об образовании и пошла в школу рабочей молодежи. Там она познакомилась с будущим мужем — Давидом Давидовичем Гортом, которому было суждено стать легендарным каменским строителем.

— Как-то захожу в класс после перемены, а за моей партой сидит какой-то парень, да не просто сидит, ещё и мою папку с тетрадями куда-то отбросил, — с улыбкой вспоминает Майя Алексеевна. — Оказалось, что нас давно за одну парту усадили, но мы ещё на уроках не встречались. Так и познакомились. Он потом начал ко мне на свидания в общежитие бегать.

Золотые руки

Вскоре молодым надоело жить в общежитии, в тесных комнатушках, где ютились по четыре-пять человек, и они поехали в село Луговое Каменского района, на малую родину мужа Майи.

— Родители его жили в землянке, и мы какое-то время сами селились в подобном жилище, — рассказывает блокадница. — В землянке родился наш первый сын. А потом Давид построил дом родителям, затем отдельно — для нас. Он же в школе мастеров учился, да ещё и плотничал с малых лет.

В 1972 году семья Горт переехала в Камень-на-Оби. Глава семьи построил много социально значимых объектов в городе. Майя Алексеевна тоже до самого выхода на пенсию трудилась в строительном деле.

— Мы не так давно вернулись в Камень после долгого отъезда, и поселились в этой квартире. Прежний владелец семь лет сдавал её студентам, и здесь царил настоящий ужас! Но мы же с Гортом рукастые, — с улыбкой кивает она на мужа. — Взялись в четыре руки за ремонт и потихоньку привели наше жилище в порядок. Сами шпатлевали, красили, обшивали стены.

В доме и правда царит образцовый порядок: всё оформлено светло и со вкусом. Стены украшают фотографии детей и внуков — это предмет гордости Майи и Давида Горт.

**

Знак «Жителю блокадного Ленинграда» вручался гражданам России, которые жили в этом городе в период осады не менее четырех месяцев. Согласно датам в свидетельстве о рождении, её эвакуировали в трехмесячном возрасте. Дату рождения ей «назначили» по антропометрике, что называется, навскидку — 1 марта 1943 года. Сама блокадница вспоминает, что в 8 детстве всегда была на голову выше сверстниц, хотя по конституции среднего роста. То есть, возможно, она старше, чем по паспорту.
В 2025 году из критериев для присвоения статуса блокадника убрали ограничения по сроку проживания в блокадном Ленинграде. И награда нашла свою героиню.